Согласно исследованию Международной тюремной реформы, женщины и девушки составляют всего от 2 до 9% заключённых в мире. Поскольку большую часть тюремного населения мира составляют мужчины, системы исполнения наказания зачастую не принимают во внимание особые потребности женщин. Люди, которые находятся в заключении, о себе позаботиться не могут, им крайне тяжело рассказать о своих проблемах. Помочь им могут только люди за пределами тюрьмы – находящиеся на свободе.

«Интонация» запускает спецпроект «Заключённая в Казахстане»: мы хотим разобраться, за какие преступления отбывают наказание женщины, как и чем живут колонии страны, с какими трудностями сталкиваются в местах заключения и при выходе на свободу женщины, и как проходит их ресоциализация и реинтеграция в общество.
Часть 1
СИЗО
Текст Фаризы Оспан, иллюстрации Zeerdii
Следственный изолятор, или СИЗО – первое, с чем сталкиваются подозреваемые и обвиняемые в уголовных делах. В СИЗО находятся подсудимые, заключённые под стражу до вынесения приговора, и осуждённые, ожидающие этапирования в колонию. Там же отбывают наказание осуждённые на срок не более шести месяцев и те, кого суд приговорил к хозяйственным работам по обслуживанию самого СИЗО.

В Казахстане областные департаменты и учреждения уголовно-исполнительной системы находятся в вертикальном подчинении Комитету УИС, который является ведомством Министерства внутренних дел. По данным комитета уголовно-исполнительной системы МВД РК, на 2018 год в СИЗО находилось 6 257 человек, 595 из них были женщины.
«Я себя успокаивала – везде люди живут, и ты выживешь»
Анна Козлова – высокая стройная женщина с короткими тёмными волосами. Мы встретились в субботу в общественном фонде «Реванш», который оказывает помощь женщинам, вышедшим из заключения, наркозависимым и живущим с ВИЧ. Сюда несколько лет назад Анна сама пришла за помощью.

Последние три года женщина работает в фонде: проводит встречи со службой пробации, с местной полицией, пытаясь донести до них важность поддержки женщин с опытом лишения свободы. Анна работает в этой области не просто так: двенадцать из своих сорока четырех лет, с перерывами, она провела в местах лишения свободы. Теперь на своём примере она пытается показать, что выбор есть у каждой, а обращаться за помощью – не стыдно. Анна считает, что всё, что произошло в её жизни, случилось именно для того, чтобы сейчас она могла помогать людям.

История самой Анны началась довольно обычно. Анна была любимым ребёнком в семье и хлопот родителям не доставляла: в школе училась на отлично, девять лет занималась конькобежным спортом. А потом грянула Перестройка, за ней развалился Союз, и многие лишились работы. В семье начались проблемы: денег не хватало даже на продукты, мать Анны начала злоупотреблять алкоголем, рассталась с отчимом, с которым у девушки были хорошие отношения, и встретила другого мужчину. Анна же в этот момент переживала переходный возраст и оказалась предоставлена самой себе. В семнадцать лет, в 1994 году, она впервые обворовала квартиру.

Знакомый Анны рассказал ей о квартире с ценностями. Девушка поделилась информацией с ребятами из своего двора, те, в свою очередь, позвали знакомых – так собралось несколько человек. После кражи полицейские быстро вычислили того, кто дал наводку. Он признался, что рассказал о квартире Анне, а после допроса позвонил ей и предупредил: «Беги, тебя будут искать».

Спрятаться Анне помогла бабушка – отвезла внучку в деревню к дальним родственникам. Анна числилась в розыске, но спустя три месяца соскучилась по матери и младшей сестре и решила приехать домой. Матери дома не было – её как раз вызвали на допрос. В течение получаса после приезда Анну уже задерживала полиция: кто-то из соседей заметил девушку и позвонил в участок.

Прятаться от полиции ей еще придется в будущем – Анна вспоминает, как перед последним сроком она три месяца скрывалась от правоохранительных органов: «Куда бы ты ни зашла переночевать – смотришь пути отхода, где можно в окошко выпрыгнуть. Иногда понимаешь, что надо в одежде лечь спать, оглядываешься на все полицейские машины. Это ужасное состояние. Рано или поздно приходишь к мысли, что лучше пойти сдаться».

Полицейские не знали, что в краже участвовали и другие молодые люди, поэтому по уголовному делу Анна пошла одна. Она понимала: так меньше дадут. Козловой действительно дали условный срок – три месяца в СИЗО.

«Я сейчас думаю: если бы тогда меня отпустили под подписку, может быть, всё сложилось бы иначе. – говорит Анна. – Я очень рада, что несовершеннолетних теперь сажают только при совершении тяжких преступлений с особой жестокостью». Женщина уверена, что человек, который провел за решеткой даже пятнадцать суток, меняет мировоззрение.

«Когда подписали санкцию на арест, было очень страшно. Жуткий страх, липкий такой. Везли в СИЗО через какие-то мрачные катакомбы и лабиринты. Я себя успокаивала – везде люди живут, и ты выживешь», – вспоминает Козлова.

Анну определили в камеру к десяти взрослым женщинам. Две из них были наркозависимыми. В двухтысячные, говорит Анна, в камере могло находиться по тридцать человек. Женщина помнит, как однажды зашла в камеру тридцать пятой, хотя спальных мест было всего четырнадцать.
Камеры следственного изолятора бывают двух типов: маломестные и общие. Маломестные камеры еще называют тройниками, потому что когда-то в них сидели по три человека. В маломестной камере каждому положено спальное место. В общей же камере сплошной двухъярусный стеллаж, на котором вплотную друг к другу лежат осуждённые.
Среди своих сокамерниц Анна была самой молодой. По её словам, встретили её как дочку – все вокруг давали советы о том, что надо говорить на следствии, а что не стоит. Утром следующего дня девушке вместе с завтраком принесли пакет с надписью: «Малолетке». Внутри были чай, сигареты, конфеты, майка, полотенце и мыло. Всё это было собрано с «общака» – так было положено, потому что в камеру заехала несовершеннолетняя. В этот момент Анна прониклась уважением к сокамерницам.

Человек в СИЗО никогда не живёт в расслабленном состоянии, уверена Козлова: никто не может быть настоящим, когда приходится контролировать каждое своё слово и действие.
В колониях своё сообщество, и камерная система вытаскивает все человеческие качества наружу: и хорошие, и плохие. Там есть люди, которые могут тебя и обмануть, и поддержать, и унизить, и загнать в зависимость, если ты сломаешься, поддашься.

Почему многие люди говорят: "Мне в зоне жить проще"? Я раньше так тоже думала. Потому что там знаешь, кто на что способен. Потому что ситуация в закрытом пространстве обязательно повернется так, что человек проявится. Там по-другому нельзя.
«Я не колюсь. Девчатам»
В местах заключения действует своя система коммуникации: между корпусами натянуты нитки, по которым арестанты могут передавать из камеры в камеру записки. Таким образом заключённые наводят справки о вышедших или переведённых соседях, знакомятся, общаются. Через эту систему передают и запрещённые вещества. Так Анна впервые попробовала наркотики.

Спустя месяц пребывания в СИЗО Анна начала вести тюремную переписку с одним парнем, который пользовался авторитетом: «Две сокамерницы, наркозависимые, говорили: "Попроси у него, пусть вышлет!". Я у него спросила, есть ли ханка (ханка – это опиат, производное мака – прим. ред.). Он ответил: "Тебе что ли?". А я в ответ: "Нет, я не колюсь. Девчатам". И он выслал. Первый раз, второй раз». В какой-то момент сокамерницы предложили женщине попробовать наркотики – и её затянуло с первого раза.

Анна, смущаясь, вдруг декламирует:

«Я умру на приходе. Это воля судьбы.
И останется рана от зубрёной иглы.
И друзья-наркоманы на могилку придут.
И веночек из мака они мне принесут»

После короткой паузы продолжает: «Зависимость от наркотиков – это страшно. Я благодарна, что мне помогли это осознать и справиться с ней. Многие не справляются. Но иметь эту зависимость – не добровольное желание человека».

Анна вспоминает, как с завистью смотрела в окно камеры на людей, которые шли с утра на работу. Она в это время вытаскивала утреннюю дозу наркотиков из холодильника.

«Я не понимаю, зачем сажать наркоманов. Им нужна реабилитация. Вот задерживают наркозависимую девочку, оформляют санкцию на арест, и она сутки находится в РОВД в окружении оперуполномоченных. На следующий день у неё начинается ломка, она согласна на всё, и её начинают таскать по всем этажам РОВД. Она, конечно, всё подпишет. Это же изменённое состояние человека», – недоумевает Козлова.

В 2000 году женщине так дали восемь лет за кражу. Это был её третий срок, самый большой из тех, что она получала. Сейчас Анна говорит: и хорошо, что ей дали эти восемь лет. Потому что за то время, пока она сидела, все те люди, с которыми дружила и с кем употребляла наркотики, умерли.
«Если не умираешь, то терпи»
Анна признается, что заняться в СИЗО нечем. Раньше распорядка не было вообще, заключённые весь день спали. Сейчас всё строго: подъём в шесть утра, зарядка, завтрак. Когда Анна находилась в СИЗО, до обеда нужно было заправить кровать, а потом нельзя было ни сесть, ни лечь. Часто арестантов выгоняли на улицу: летом они весь день сидели на лавочках, а зимой расчищали снег.

Обед в СИЗО приносят в камеру. В шесть вечера проверка, потом – ужин, в десять – отбой. Раньше не обращали особого внимания на то, кто во сколько ложится спать, а сейчас в некоторых камерах поставили камеры видеонаблюдения. Козлова была в СИЗО Алматы, в СИЗО Караганды и Шымкента, и по ее словам, принцип везде один и тот же: камеры, проверки, перекличка, завтрак, обед, ужин.

Сегодня по закону санкция на арест – два месяца, при необходимости её могут продлить ещё на два. Анна вспоминает, как раньше арестованные могли сидеть под следствием целый год, а то и больше. По словам Козловой, в те годы, когда она сидела в СИЗО, жаловаться на условия содержания было непросто, потому что заключённые хуже знали свои права.

Козлова считает, что уголовная исправительная система в Казахстане работает по всё той же сталинской системе с карательными, уничтожающими человеческое достоинство механизмами. Взять хотя бы доступ к врачам: чтобы попасть к гинекологу или маммологу, заключённой нужно ждать профосмотра, который проходит раз в полгода. Раньше записаться к специалисту было почти невозможно: женщины попадали к врачам уже на свободе, после того, как следствие закончится. Еще несколько лет назад осуждённым приходилось писать коллективную заявку, чтобы в СИЗО приехали доктора – из-за одного обращения специалиста не вызывали, так что просящих должно было быть несколько. Но о том, когда именно приедут врачи, через полгода или через месяц, никто не знал.

По словам Анны, вывезти человека в «вольную» больницу за помощью сложно: нужно множество разрешительных документов, и возиться с этим руководству обычно не хочется. Медсестра или терапевт в СИЗО могут дать заключённой что-то из имеющихся медикаментов, но если определённых лекарств нет, их нужно заказывать у родных и ждать.

«Девочки в камерах могли стучать, звать врачей. – вспоминает Анна. – Подойдет к тебе надзиратель, скажешь, что человеку плохо, надо врача вызвать. Он в ответ: "Я что сделаю?". Скорую вызывают лишь в экстренных случаях, если резонанс поднимается, когда уже кричишь: "Человек умирает, поддержите, ребята!" – и все заключенные начинают требовать врача, стучат кружками, ложками в двери и окна. А если не умираешь, то терпи. Надзиратели запишут где-то, что нужна помощь, [а дальше как получится]».
«Министр уедет, а ребята останутся»
Козлова заходила в СИЗО и тюрьмы с комиссией – с заместителем министра внутренних дел Казахстана. Арестанты при них отчитывались, сколько человек в камере, что с режимом они согласны, что всё хорошо и они всем довольны.

«Но я-то знаю, что за три дня до приезда комиссии арестантам такое устраивают! Там не дай Бог кто-то что-то скажет! Потому что министр уедет, а ребята останутся», – говорит Анна.

Женщина ходила по многим камерам – в них, по её словам, хорошо чувствуется сарказм. Заключенные понимают: сегодня пришел министр, завтра ушёл, а послезавтра приедет другая комиссия. Нужно говорить только то, что прикажет надзиратель или начальник тюрьмы. Многим сложно мириться с такими условиями, но выхода нет – Анна уверена, что арестанты в первую очередь боятся физической расправы. Сотрудники могут полностью перекрыть кислород всему внутреннему жизнеобеспечению СИЗО или тюрьмы: оборвать почтовую переписку, закрыть дороги, запретить общение между собой. Приходится договариваться, искать компромиссы, молчать.
«Я думала, что такое только в кино происходит, а оказывается, нет»
Каждый выход заключённых из СИЗО, включая поездки на следствие или в суд, сопровождается конвоем, состоящим из солдат-мужчин. После СИЗО осуждённых на длительное заключение этапируют в колонии, и конвой также сопровождает «столыпинский вагон».

В 1910х, при Петре Столыпине, государственном деятеле Российской империи, начался массовый выпуск вагонов, предназначавшихся для крестьянского инвентаря и скота. Задняя часть такого вагона представляла собой единое помещение во всю ширину. Уже после смерти самого Столыпина в них стали доставлять людей в лагеря.

Сейчас «столыпинский вагон» по внешнему виду не отличается от обычного и цепляется к стандартному составу. В таком вагоне нет дверей, вместо них – решетки, поэтому пространство просматривается.
«По этапу едешь под постоянным наблюдением, – рассказывает Анна, – не можешь переодеться, поменять прокладку. Если ещё вместе с тобой молоденькая девочка едет, и она понравилась конвою, так солдаты вообще не отойдут».

Анна вспоминает, как ей приходилось отпрашиваться в туалет. Если арестантка конвою не понравилась, то её могут и не выпустить. Терпеть невозможно – бывало, если нет стаканчиков или бутылок, женщины справляли нужду прямо на пол.

По словам Козловой, конвой бывает разный. Сейчас в «Столыпине» установлены видеокамеры, а раньше, когда их не было, случалось всякое: «Это же солдаты, 19-20 лет, и везут они осуждённых, которые сдачи не дадут, на которых можно наорать, которых можно пнуть или ударить дубинкой. Ответит – и ты толпой забить его можешь сапогами».

О своем первом этапировании Анна рассказывает так: «Я думала, что такое только в кино происходит, а, оказывается, нет. Нас выводили из вагона. Надо было пройти метров шестьдесят через несколько железнодорожных путей до автозаков. До машин выстроен коридор с собаками, и ты бежишь, а у тебя еще сумка, тазик. Жутко».

Несвобода, по мнению Козловой – это самое страшное. Когда понимаешь, что с тобой не должны так обращаться, но приходится подчиняться этой жестокости.
Дали мне срок, я поеду отбывать этот срок. Но зачем вы со мной так? Зачем вы меня собаками травите? Зачем вы меня дубинками пугаете своими?
Опыт заключения для Анны не прошел бесследно: по состоянию здоровья женщина не может иметь детей. Принять этот факт получилось с трудом. Раньше она мечтала взять ребенка из детского дома, но столкнулась с тем, что ранее судимые не могут стать усыновителями.

Лет до сорока Анна винила себя и родителей в том, через что ей пришлось пройти. Сожалела, что не пошла учиться, любила представлять, кем бы она была, если бы не истории с кражами и наркотиками. Женщина предполагает, что эти сожаления и толкали её раз за разом на одни и те же грабли. Анна думает, что дело в психике наркозависимых: как только начинаешь жалеть себя – до срыва и до депрессии недалеко, поэтому важно признать ошибки и взять на себя ответственность за свои действия.

«Я встречаюсь и знакомлюсь с такими женщинами, на которых мне хочется быть похожей. Смотрю на них и понимаю: у меня не всё потеряно», – говорит Анна.

В прошлом году Козлова планировала поступить в вуз на юридический факультет, но в какой-то момент передумала: решила изучать психологию. Женщины из мест лишения свободы и наркозависимые нуждаются в особой психологической поддержке, и Анна хочет научиться самостоятельно оказывать профессиональную помощь. Большинство психологов, которые приходят в фонд, надолго не задерживаются, ссылаясь на трудности работы с клиентками.

Идею смены отношения к заключённым Анна пытается донести до правоохранителей: женщина считает, что они не осознают необходимости кардинальных реформ. Нужно научиться слышать тех, кто знает на собственном опыте, что такое СИЗО и тюрьма. К женщинам, вышедшим из мест заключения, нужен комплексный подход – только так можно предотвратить рецидивы.

Надежды она не теряет: на её стороне экспертное сообщество, её собственный опыт и те, кто работает с ней в фонде. Слишком жестокие наказания за ненасильственные преступления, отсутствие психологической поддержки, давление – это темы, с которыми ежедневно работает Анна, и с которыми нам всем, как обществу, ещё предстоит разбираться.
«Государство считает, что люди, которые нарушили закон, должны всячески мучиться»
По словам юристки Светланы Витковской, в СИЗО, по сравнению с колониями, условия всегда были хуже. Прогулки в колониях регулярнее, общения друг с другом больше: в СИЗО заключённые сидят по камерам – три человека на одну – и общаются только в этом кругу. Люди в Казахстане, как считает адвокатка, не очень требовательные, многие даже не понимают, на что могут рассчитывать. Жалуются редко, потому что не до этого: главная мысль арестантов – вырваться, добиться того, чтобы удовлетворили жалобу, снизили наказание, освободили. Поэтому арестанты в СИЗО не сопротивляются, стараются приспосабливаться и выживать, чтобы освободиться пораньше.

Светлана считает, что нужно менять отношение общества и государства к людям, которые находятся в местах лишения свободы.

«У государства есть власть, и оно считает, что люди, которые нарушили закон и лишены свободы, должны [отбывать наказание] в ужасающих условиях, быть полуголодными, полуодетыми, должны жить в бараках, всячески мучиться. Есть такой стереотип, что для этого их и лишают свободы. Но это не так», – делится экспертка.

По мнению адвокатки, достаточно посадить человека в хорошие условия, но лишить свободы – и это даст то наказание, которое предусмотрено судом. Нельзя создавать человеку унижающие условия, влияющие на здоровье и психику. В каждой камере должны быть нормальные сантехнические условия, душ и туалет. У арестантов должна быть возможность видеться с близкими на свиданиях и говорить с ними по телефону, возможность учиться, пользоваться интернетом, читать хорошие книги и смотреть хорошее кино, возможность работать и зарабатывать своим трудом. Благодаря этому заключённые будут выходить на свободу уже социализированными. Сейчас на ресоциализацию приходится тратить гораздо больше средств и усилий.

Как говорит Светлана, тот, кто был в заключении, знает, что лишение свободы – одно из самых тяжёлых испытаний, которые доводится пережить человеку. Свобода – это не просто полноценное питание и чистые простыни. Мы все в каком-то смысле лишились свободы в пандемию, несмотря на то, что были заперты в своих комфортных домах.

«Суд в приговоре пишет: за такое-то преступление назначить такое-то наказание, например, в виде пяти лет лишения свободы в колонии. Пять лет назначено, да. Но это не значит, что суд в своём приговоре написал: "На ужасных кроватях, в ужасном помещении, с плохой едой, без здравоохранения, медицинского обслуживания, возможности общаться с семьей, возможности работать"», – говорит Витковская.

По мнению Светланы, чтобы изменить систему, нужно изменять подходы – построить уютные помещения, обеспечить людей полноценным питанием, медицинским обслуживанием, дать возможность проходить обучение. Достоинство человека неприкосновенно, что бы он ни совершил – убил, украл, изнасиловал. Человек может быть лишён свободы, но не может быть лишён достоинства.

Адвокатка говорит, что если спросить обычного прохожего на улице о заключённых и условиях их содержания, он скажет: «Да пусть сидят и мучаются, если они совершили преступление». Но это мнение человек сохранит ровно до тех пор, пока в тюрьму не сел кто-то из его близких.

«Мы все – единый организм, граждане одной страны. – говорит Витковская. – Если я благополучно живу со своей семьёй в квартире, работаю, это не значит, что мне не нужно оглядываться на других, не нужно думать о тех, кому плохо. Потому что это такие же люди, чьи-то дети, мамы, отцы, и они где-то оступились, приняли неверное решение. От ошибки никто не застрахован. Никогда не думай, что ты не станешь бедным и/или тебе никогда не придется сесть в тюрьму».
Слушайте подкаст #заключеннаявказахстане:
Доступен на всех аудиоплатформах
Другие материалы проекта:
Made on
Tilda