Часть 6

Возвращение на волю

Текст Ольги Логиновой, иллюстрации Zeerdii
Комитет уголовно-исполнительной системы не ведет отдельной статистики по количеству мужчин и женщин, возвращающихся в колонии после того, как однажды уже отбыли наказание. Официально ведомство заявляет о том, что тюремное население страны сокращается из года в год, и все меньше осужденных снова попадают в заключение. Но выходя на свободу по окончанию срока или условно-досрочно, многие женщины сталкиваются с тем, что никому не нужны, а за выживание приходится буквально бороться: кто-то не может добиться медицинской помощи, пока месяцами идут документы из учреждения, кто-то годами пытается обрести постоянное жилье, кому-то необходима поддержка психолога. Пока на государственном уровне нет комплексных программ ресоциализации, учитывающих гендерные особенности, а служба пробации выполняет скорее карательные функции, поддержку женщинам из мест лишения свободы оказывают общественники – и они же говорят о необходимости системных изменений.
«Как будто глаза завязали и пустили в мир»
Конвой заводит Наталью Нейфельд в больничную палату и остается вместе с ней ночевать. Здесь, в вольной больнице, ей полагается лежать в наручниках и под круглосуточным наблюдением. Наталья нервничает. Она еще не знает своего диагноза, но догадывается, что в отделение радиогинекологии привозят не с аппендицитом.

«Я начала возмущаться. Говорю, покажите мне, где по закону я должна в онкологии лежать в наручниках? – говорит Наталья. – Они говорят, это секретная информация. Я говорю, если это секретная информация, тогда по закону, надевайте, ребята, бронежилеты, а я посмотрю, кому из нас будет тяжелее. Вас три человека. Вы все сняли, уткнулись в телефоны, вы пришли и спите здесь. А я лежу, не знаю своего диагноза…».
В больницу Наталью перевезли из учреждения максимальной безопасности – колонии ИЧ-167/4 в Шымкенте. В марте этого года у пятидесятилетней заключенной внезапно начались недомогания. Врачи сначала поставили ошибочный диагноз – миома, – а затем отправили ее на лечение в город.

На второй день госпитализации в палату зашла лечащий врач, чтобы что-то уточнить у конвоя. Тут Наталья, наконец, спросила, почему ее сюда привезли. Ответ на этот вопрос она до сих пор полностью не осознала.

«У меня онкология третьей степени, – говорит женщина. – Рак шейки матки третьей степени и гидронефроз обеих почек, двойной диагноз такой. Я неоперабельна. На такой стадии операцию уже не делают, потому что метастазы – это полгода мучительной жизни, и следует летальный исход».

Такой рак, говорит Наталья, может долго не давать о себе знать и проявиться уже на поздней стадии. Врачи назначили Наталье химиотерапию и поддерживающие препараты, но хоть химиотерапия в сочетании с лучевой и могут помочь «заморозить» болезнь, вылечить ее до конца все равно не получится.

Наталья рассказывает, что после постановки диагноза администрация колонии решила обратиться в суд, чтобы заменить наказание на более мягкое – так Наталья вышла условно-досрочно. Но ситуацию с доступностью медобслуживания освобождение только ухудшило.
Получилось так, что быстро-быстро-быстро, пока я лежала в больнице, все документы (оформили – прим.), привезли в колонию на суд, и через 15 дней меня освободили. Они поторопились, они побоялись, потому что врачи говорят: тяжелая она. И напугались они – ручки умыть, быстренько меня на свободу спихнуть. Они не понимают. «Вот, вы придете, там вас примут». А никто не принимает.
Первый курс лучевой терапии из трех необходимых Наталья прошла в больнице. Второй должен был начаться 25 июня, но так и не начался: у нее до сих пор нет необходимых бумаг. Все дело в том, что освобожденным условно-досрочно не выдают документы на руки – вместо этого бумаги отправляют туда, где осужденный должен будет отмечаться в службе пробации. По закону колония должна передать документы в течение 15 дней. На практике это часто занимает несколько месяцев.

«В общем, не могу начать лечение потому, что нет документов, – говорит Наталья. – Скорая приезжает, обезболивает, и все на этом. Не забирают, потому что у меня нет ни прописки, ни документов». Удостоверение личности женщины едет из Шымкента в Алматы уже два месяца. Между тем скорую ей приходится вызывать стабильно раз в два дня.
Представьте, действительно парадокс. В колонии я была – лечилась. А здесь на свободу я вышла и никому не нужна стала
В службе пробации в Алматы Наталья сразу же сказала офицерам о своем диагнозе и попросила о помощи.

«У меня такой там казус получился, – вспоминает она. – Я вообще не должна была в эту пробацию Ауэзовского района попасть. Я пока лежала в больнице, они сами мастерили, стряпали это дело об освобождении. Это зампарора (зам. начальника – тюрем. жаргон) в колонии у нас, у него там приятель работает, они когда-то вместе в школе милиции учились. Он ему в WhatsApp говорит, скинь мне какой-нибудь адрес, куда мы ее можем определить. Тот ему скинул. Я приезжаю, а пробационный инспектор говорит: как вы вообще сюда попали?»

Фамилию Натальи в пробации все же записали – и сказали ждать, пока придут документы, а потом уже становиться на учёт.

«Я говорю, вы меня сначала выслушайте. Они кричат, слова мне не дают. Говорю, может, у вас есть какие-то центры адаптации, чтобы хотя бы прописаться для того, чтобы лечь в больницу, пока будем ждать документы? – «Какая прописка? Нет у нас ничего, вы что тут еще хотите? Что вы от нас требуете?» Я говорю, я от вас ничего не требую – я спрашиваю, как я от вас могу требовать? Ладно, только не кричите, пожалуйста...», – вспоминает она.

По словам Натальи, врачи в Алматы подтвердили, что она находится в электронной базе онкологических больных, но для госпитализации этого недостаточно. Заверенная копия удостоверения и справка об освобождении, которые ей выдали в колонии, также не имеют в этом случае юридической силы.

«Нам дается справка об освобождении. Нам дается копия удостоверения, чтобы без документов меня никто не смог задержать. И ничего не сделаешь. Вроде как бы [документы] есть, и как бы их нет, – говорит Наталья. – Если сейчас преступление совершить, им даже не нужно удостоверение, по этим документам они меня быстренько упакуют. Никто не будет говорить: давайте подождем [удостоверение], а потом посадим».

Но в отчаянии снова идти на преступление Наталья не собирается. В заключении она уже провела более 20 лет, отбыв несколько сроков – но выходя из тюрьмы делала все, чтобы адаптироваться на свободе:

«Как было до срока – я три года работала и снимала жилье. Мне хватало одной. И на жилье, и на прочее – и на одеться, и на покушать. Работала я в кафе. Начинала с посуды. Потом девчонки взяли меня в салатницы. Работала в холодном цеху, салаты делала. Зарплата 90 тысяч, когда 120. Нормально было. А сейчас в своей комнате убраться – пять раз надо присесть отдохнуть, потому что это утомляемость быстрая. А я не могу сидеть – вот [лежит] ниточка – мне ее обязательно надо поднять».
Сейчас женщина живет у знакомых. Кроме новых ограничений по здоровью, из-за пандемии появились и другие:

«Нигде не зайдешь, везде вот это штрих-код, или как его... Ashyq этот, приложение везде нужно. У меня нету, мне не на что такой телефон купить с интернетом, – говорит Наталья. – Меня даже на базар не пустили. Хотела пройти купить обувь. Как он начал (контролер QR-кода – прим.): «Подождите!…» Ну что я ему буду объяснять? Пришлось развернуться и уйти».

По словам Натальи, сейчас ее во многом поддерживают работники центра комплексной поддержки «Реванш» – связываются с КУИС для того, чтобы попытаться отследить ее удостоверение, иногда помогают продуктами.

«Естественно, девчата поддерживают. А в психологическом плане… Что со мной психологам? Уже такую жизнь провела. Понятно, что это нужно, с таким диагнозом же люди начинают по новой жить. [...] Самое главное, чтобы документы были, чтобы я уже в больницу легла, – говорит она. – Сейчас как будто глаза завязали и пустили в мир – ну, иди, Наталья, на сколько тебя хватит. Вот так вот получается. А кто знает, завтра как оно будет? Откроется кровотечение, или метастазы на любой орган – может на легкое пойти. Может в голову пойти. Не лечить это – чревато для здоровья, даже для жизни».
В Комитете уголовно-исполнительной системы не ответили на вопросы Интонации о том, какое ведомство отвечает за доставку документов освобожденных условно-досрочно, но сообщили, что в ДУИС по городу Шымкент направлено указание о проведении служебного расследования.
«Я поняла, что можно и на свободе работать»
Ольга (имя изменено - прим.) пошла на преступление из-за безвыходной ситуации: молодая мать с положительным ВИЧ-статусом не могла кормить ребенка грудью, а пенсии ее матери-инвалида не хватало на то, чтобы прокормить всех. В итоге – сначала квартирная кража, затем разбой, и суд дал Ольге четыре с половиной года колонии. Специального образования до заключения девушка не получила, но в колонии ей удалось освоить профессию.

«Я была художником колонии, – вспоминает она. – А еще отучилась на швею третьего разряда. Уже там меня официально трудоустроили. И я поняла, что можно и на свободе работать, что у меня талант, золотые руки, что можно пойти и заработать этим. А раньше я этого даже не знала».

После выхода из колонии Ольга устроилась работать на стройку. Официально ее не трудоустроили, но платили всегда вовремя. «С талантами художника я была прям нарасхват, – говорит Ольга. – Мы даже делали в Михайловке резиденцию Назарбаева, а там выбирали всего несколько человек из лучших строителей. Потом я реставрировала памятник матери и ребенка в городе Сарань, акимат города Сарань, мы там полностью все ремонтировали. Ну и половину Караганды перестроила – эти все новостройки».

Проблема трудоустройства – одна из первых, с которыми сталкиваются бывшие заключенные при выходе на свободу. Единоразовые выплаты при освобождении минимальны (а для некоторых вообще недоступны), и освободившимся нужно найти работу буквально в течение нескольких недель. Но работодатели к бывшим заключенным относятся настороженно и нанимать не торопятся. А в отсутствие документов из колонии даже при желании трудоустроиться официально не получится.
Где работать?
По данным КУИС МВД РК за июнь этого года, на учете службы пробации по республике состоят свыше 32 тыс. осужденных к наказаниям, не связанным с изоляцией от общества. Из них 88% – мужчины, 11% – женщины.

По данным ДУИС Алматы за июль этого года, в городе на учете в службе пробации состоит 2785 человек, из них 419 женщин. У 247 женщин есть собственное жилье, в арендном жилье проживают 172 женщины, у друзей или семьи – 15, и ни одна не проживает в центре социальной адаптации. Официально трудоустроены 175.

В постановлении акимата Алматы от 26 апреля этого года указан список организаций, где установлены квоты для трудоустройства людей, освободившихся из мест лишения свободы. Для трудоустройства по городу выделено 70 квот: 12 мест в коммунальных предприятиях (энергетика, вода, тепловые сети и вывоз мусора), 1 место на заводе по ремонту вагонов, 7 мест на заводах пищевой промышленности, 44 места в крупных торговых сетях, 3 места в строительной компании, 1 место на АЗС, и 2 места в компании сотовой связи.

Согласно исследованию Международной тюремной реформы 2014 года, 45 из 51 из опрошенных ранее судимых женщин в Казахстане не смогли трудоустроиться из-за судимости и назвали это основным препятствием для построения новой жизни на свободе.

Двойная ресоциализация
После освобождения Ольга с трудом через суд забрала сына из детского дома. Вскоре стало ясно, что своего рода адаптация после содержания в закрытом учреждении нужна обоим.

«Первое время я смотрю, как он дома [обустраивается]. У него уже комната была своя, и вот он всю ночь не спал, – вспоминает Ольга. – Сидел на диване, все рассматривал. Для него это было как в космос попасть. С двух до шести с половиной он в детском доме и был – я четыре с половиной года сидела. Он многих вещей вообще не знал, на виноград говорил «смородина». Элементарные вещи: телевизор, пульт – это для него было дикостью».

Сейчас старшему сыну Ольги 17 лет. Вместе с ним и двумя маленькими дочерьми женщина живет в кризисном центре общественного фонда «Реванш» – работает там заведующей и равным консультантом, а еще обучает шитью бывших заключенных. Работа Ольге нравится, но ее беспокоит ситуация с жилплощадью: как и у многих женщин, выходящих на свободу, у Ольги нет своего постоянного жилья. Единственный актив семьи – квартиру родителей в родном городе – при переезде в Алматы пришлось продать, чтобы разделить средства на всех родных. Ольгиной доли на приобретение своего жилья не хватило, но женщина старается сделать все возможное.

«Я положила деньги на депозит в Жилстройсбербанк, – говорит Ольга, – и туда по сей день кладу деньги. Теперь пробую подать на вот эту программу Бакытты Отбасы (программа доступного жилья в кредит – прим). Два года пыталась подать заявку, но не получилось: в 2019 году получала адресную социальную помощь, а получатели АСП не имеют права на Бакытты Отбасы подавать, в 2020 году опять пыталась, но мне не хватило одного месяца официального трудоустройства – опять отказали. В этом году снова подала заявку, попала в резервный список. Это успокаивает, что хоть в какой-то список попала, но там очень много людей, и бюджет, наверное, не рассчитан на много людей... Что-то мне кажется, что откажут и в этом году».

Больше всего в этой ситуации Ольга тревожится за детей:

«У них нет своего угла, где бы они пришли домой, спокойно занимались своими делами – постоянные чужие квартиры, чужие люди. У нас постоянные переезды. Когда снимаю жилье, бывает, его продают. Или я когда ремонт делаю, они завышают цену, мне приходится на другое съезжать. Сейчас мы в кризисном центре – а там-то людей много, постоянно люди меняются, и у каждого свое мнение. Бывает категория такая, кто освобождается – много лексикона, жаргона, матов. Я разговариваю с детьми, чтобы они это не впитывали, учу тому, чтобы они не слушали чужих. Хорошо, что они это понимают, но они же это слышат...
Сын шесть школ поменял. Плохо, что у него нет друзей-одноклассников, нет постоянного места, он комплексует – это же каждый раз новое знакомство с классом».
«Это вообще какая-то непонятная временная воронка – где эти документы крутятся?»
Как отмечает Анна Козлова, бывшая заключенная, ныне работающая в центре комплексной поддержки «Реванш», женщины, выходящие на свободу, и особенно женщины с детьми оказываются в очень уязвимом положении. В службе пробации, констатирует она, нет налаженного механизма работы с женщинами в такой ситуации.

«У них нет отработанного алгоритма действий. То есть, люди освобождаются, приходят. Проблемы разные. Очень много тех, кому негде прописаться и негде жить. В этом случае предложить нечего. Мне (офицеры пробации – прим.) прямо говорят: мы же их к себе домой не возьмем», – говорит Анна. В центр социальной адаптации, как правило, бывшие заключенные не обращаются.

«Не каждый туда пойдет. Если женщина освободилась и забрала своих детей, ее тоже туда не возьмут – с детьми туда не берут. Если женщина беременная, ее тоже туда не возьмут», – говорит Анна. По ее наблюдениям, бывшие заключенные обычно не уживаются с другими постояльцами таких центров. Кроме того, строгий распорядок таких учреждений слишком схож с распорядком зоны: «Там замкнутое пространство, там забор, там охрана, что само собой уже подразумевает ограничение. Ты вышел и опять попал туда, где живешь по каким-то правилам».

Работники «Реванша» составили список рекомендаций по работе с бывшими осужденными для министерства внутренних дел.

«Мы хотим усовершенствовать институт пробации, – говорит Анна о первой проблеме, которую они подняли. – Потому что [у нас этот] институт новый, функции у него [должны быть] намного шире, чем те, которые есть сейчас. В Польше пробации уже сто лет. Там формат работы абсолютно другой, у нас еще это не принимается. Там мультидисциплинарная команда работает: офицер пробации, социальный работник и психолог. Человек выходит и его полностью сопровождают. У нас таких возможностей у сотрудников пробации нет. [У нас] на одного офицера пробации, кто напрямую работает с подопечными, приходится минимум 50 человек. Офицер физически просто не может оказать качественные услуги, качественную консультацию, качественную помощь».

Некоторые инновации в институте пробации все же внедряются, но, по словам Анны, это не всегда приводит к нужным результатам:
Сейчас как пилотный проект в Алмалинской районной службе пробации (города Алматы – прим.) установили датчики распознавания лиц для осужденных, чтобы они приходили и отмечались. То есть, человек подходит, лицо в датчик ставит, в прокуратуру идет отметка. Вроде бы хорошо, что его уже не прикроет офицер пробации, не скажет: «Ой, ладно, не приходи». Но нет контакта осужденного и офицера пробации. Оценку потребностей человека сделать невозможно. А прямая функция пробации – это правовое и социальное сопровождение, то есть, [функция] не карательная. Они до сих пор еще не перестроились.
Кроме совершенствования системы пробации, в «Реванше» также обращают внимание на то, что нужно решить проблему с получением единовременных пособий по освобождению (на сегодняшний день в городе Алматы эта выплата составляет 52 500 тенге, в области – около 38 000 тенге прим.). Многие освободившиеся не могут получить эту помощь от государства из-за блокировки банковских счетов – как правило, из-за кредитов, которые не погашались во время отбывания срока.

«В основном 80% осужденных выходит с заблокированными счетами, – говорит Анна. – Естественно, это огромная задолженность. И человек должен отдавать свои долги. Здесь нужна какая-то программа рефинансирования, программа оплаты, какие-то удобные гибкие условия для оплаты этих долгов».

Еще одна рекомендация касается ускорения процесса доставки документов освобождающимся условно-досрочно.

«Даже 15 рабочих дней (в течение которых по закону должны доставить документы – прим.) – это много, – убеждена Козлова. – Человек каждый день кушать хочет.
Если ему негде жить, если его на свободе никто не ждет... ему спать надо, ему мыться надо, на учет надо вставать, куда-то ехать, фотографии нужны. 15 рабочих дней – это очень много. Как только человек приехал на учет вставать, ему сразу должны удостоверение личности отдать. Это вообще какая-то непонятная временная воронка – где эти документы крутятся? Я уже год не могу понять, как они распределяются».
По словам Анны, женщины из мест лишения свободы обычно быстрее адаптируются на свободе, чем мужчины. Редко у кого возникает сознательное намерение вернуться в уголовно-исполнительную систему, потому что там проще жить. Тем не менее, отмечает она, некоторые все же отказываются от условно-досрочного освобождения – в основном это женщины в возрасте.

«От условно-досрочного освобождения отказываются по одной простой причине – им некуда пойти, им страшно. Возраст. Молодая девочка, женщина, она не откажется, потому что она знает, что еще может устроиться в жизни. Женщина уже в более зрелом возрасте – ей страшно. Просто там по-другому жизнь воспринимаешь. Они не думают о том, что все равно надо выходить, срок-то закончится. Вот этот страх мешает мыслить адекватно, трезво смотреть. Тебя здесь никто не ждет. Поэтому отказываются», – говорит она.

Но и молодые женщины, только вышедшие на свободу, несмотря на большее количество возможностей, находятся в потенциальной группе риска.

«У нас в помощи осужденным нет гендерного аспекта, – поясняет Анна. – Для женщин из мест лишения свободы необходимы отдельные программы, для мужчин отдельные. У нас в городе есть 8 центров для женщин, пострадавших от бытового насилия. Ключевое слово там – «жертва». Женщина, выходя из мест лишения свободы, еще не жертва. Но она потенциальная жертва. И если она не пройдет курс реабилитации, ресоциализации, какой-то помощи, поддержки, соответственно, она станет жертвой».
Когда много лет находишься в закрытом пространстве, когда тебя одевают в одинаковую одежду со всеми, это страшно. Когда женщина выходит оттуда, она не знает, что сейчас носят, что сейчас в тренде. Там заниженная самооценка, [женщина] может жить в состоянии жертвы и даже не понимать этого. Куда она попадет? В лапы такому же, кто недавно освободился, с такими же криминальными установками, который начнет ее на Сейфуллина водить продавать. У нас был такой случай: пока она с клиентом едет, он бежит к барыге наркотики покупает, а вечером еще ее избивает, потому что ревнует. Его посадили потом. У нее ВИЧ-инфекция была, мы еще с этим долго работали...
«Когда чувствуешь, что ты не одна, все получается по-другому»
К жизни на свободе после лет, проведенных взаперти, приходится адаптироваться на ходу. Но некоторые рефлексы остаются надолго.

«Я хорошо помню... – рассказывает Анна, – Освободилась, приехала к подружке, мы с ней сидим на балконе, у нее телевизор работает. Новости идут какие-то. И показывают колонию. Мы на балконе слышим эти новости. И там проверка была или что-то такое, и говорят: «Внимание, осужденные!» Мы с ней на балконе... (она встает и вытягивается смирно). И все, вы понимаете, какая реакция? Там в телевизоре показывают зону, говорят: внимание, осужденные – мы с ней на балконе встали. Рефлекс. А какая может быть реакция на форму?».

При выходе на улицу, вспоминает она, первой мыслью часто было: «Косынки на голове нет!», следом – «Где моя нашивка?». «Это же нарушение, если ее нет, – поясняет Анна. – Смотришь: есть все? Потом – уф, я же на свободе. Естественно, первое время очень тяжело».

По словам Анны, освобождающимся женщинам необходима психологическая помощь и отдельные центры реабилитации с целым комплексом направлений:

«В первую очередь психологическая поддержка: ты не одна, вот такие же девчата, мы смогли, и ты сможешь. Это повышение самооценки: не надо возвращаться в ту же среду, даже к тем же мужчинам, потому что сценарий один и тот же тогда происходит. Потом помощь в работе, в обучении, в профориентации – базовый поток финансовый, деньги. И сообщество. Но больше всего, конечно, необходима психологическая поддержка. Когда чувствуешь, что ты не одна – тогда все по-другому, конечно, получается».

Слушайте подкаст #заключеннаявказахстане:
Доступен на всех аудиоплатформах
Made on
Tilda