Часть 4
Неблизкие близкие
Текст Анны Вильгельми, иллюстрации Zeerdii
Потеря связи с внешним миром – одна из основных трудностей, с которыми сталкивается человек в заключении. Пока осужденный отбывает наказание в закрытой системе со своими правилами, мир за колючей проволокой не стоит на месте и снисходительности к отстающим не проявляет.

Поддерживать контакт с теми, кто остался на свободе – друзьями, родственниками, семьей – удается далеко не всем. Причем женщинам-заключенным бывает еще тяжелее, чем мужчинам: от них чаще отворачиваются близкие. По данным российских и украинских правозащитников, женщин из колоний мужья дожидаются гораздо реже, чем жены дожидаются осужденных мужей. Этот тренд подтверждают работники фонда «Реванш», занимающегося помощью женщинам, имеющим опыт заключения. Официальная статистика по этому вопросу ни в одной из трех стран не ведется.

«Интонация» публикует истории трех женщин с опытом заключения: мы поговорили с ними о том, как в колонии меняется восприятие семьи, через что проходят матери в попытке вернуть ребенка из детдома и как заключение влияет на отношения с родными.

Имена всех героинь этого текста изменены.

«Оля, у меня нет выхода — я вынуждена отдать ребенка в детский дом»
Ольга была трудным подростком: в школе хулиганила, дралась и гуляла с сомнительными компаниями. Семья девочки была благополучной, но дети были предоставлены сами себе: мать стала инвалидом после гриппа с осложнениями и не могла следить за четырьмя подростками, а отец был начальником предприятия и часто уезжал в командировки.

В восемнадцать Ольгу осудили за кражу. Уже в колонии при первых тестах выяснилось, что у девушки положительный ВИЧ-статус. Для отца это стало ударом: вскоре после суда он скончался от инфаркта, и семья осталась без кормильца.

В колонии Ольга была недолго, а выйдя на свободу, познакомилась с парнем и уехала с ним в Россию. Через год девушка родила сына, а еще через год во время ссоры парень Ольги замахнулся на нее, чтобы ударить – и Ольга уехала обратно в Казахстан, к матери.

На проживание маминой пенсии катастрофически не хватало, и чтобы прокормить сына, Ольга снова пошла на воровство. На втором суде ей дали 4,5 года колонии. Двухлетнего ребенка пришлось оставить со старшей сестрой, но вскоре сестра позвонила Ольге в колонию и сказала: «Оля, у меня нет выхода – квартплата огромная, маминой пенсии не хватает. Мне надо работать. Я вынуждена отдать ребенка в детский дом». Ольге пришлось согласиться: она рассудила, что в детдоме сын будет хотя бы одет и накормлен, а после освобождения она сразу заберет его домой.
Дорога в детдом
В детский дом дети осужденных обычно попадают либо когда у осужденных нет родственников, согласных оформить опекунство, либо, как в случае с Ольгой, если у опекунов больше нет возможности заботиться о ребенке. Третий вариант – когда ребенок попадает в детдом из детского городка внутри колонии.

Детский городок с Домом ребенка специально построен для детей, рождающихся у заключенных уже на зоне. Единственная казахстанская колония, при которой сейчас есть Дом ребенка – ЛА-155/4 в Алматинской области. Сегодня там воспитывается 31 ребенок до трех лет. Государство обеспечивает осужденных женщин «материнскими пакетами» с продуктами первой необходимости (например, подгузниками и средствами гигиены), а сами детские городки поддерживаются спонсорами, НПО и правозащитными организациями, поэтому условия содержания для матерей и детей в последние годы заметно улучшились.

В Доме ребенка дети осужденных проводят первые три года своей жизни, если раньше их не забирают родственники матери. Если же по истечении трех лет забрать ребенка некому, его отправляют в детский дом: мать сможет забрать его после освобождения.
Связи с сыном у Ольги почти не было: детский дом находился далеко от колонии, и привезти ребенка на свидание к маме воспитатели не могли. Ольга писала письма и передавала сладости, купленные со своей тюремной зарплаты, но за четыре с половиной года получила только два ответа – короткие заметки с описанием быта детского дома и фотографиями. «Просто листочек, – вспоминает Ольга, – Даже помню до сих пор: “Здравствуйте, я воспитатель, меня зовут так-то. Ваш сын хороший мальчик, он любит накрывать на стол. У него два друга и подружка. У нас все хорошо, мы соблюдаем режим, а недавно выезжали на отдых” – и все».
Ольга очень хотела забрать сына домой после освобождения, но сначала надо было позаботиться о себе. Забрать ребенка из детского дома – задача сама по себе нелегкая, а если мать еще и только что вышла из колонии, так почти невозможная.

Во-первых, бывшим заключенным сложно найти работу. Работодатели неохотно берут людей с историей судимости, хотя технически это незаконно: отбыв наказание, осужденный выплатил долг обществу, и за некоторыми исключениями судимость не должна влиять на возможность трудоустройства. Однако работодатели, как правило, находят способ отказать кандидату с криминальным прошлым, и в первые несколько лет после освобождения бывшие заключенные находятся в самом уязвимом состоянии: выплата от государства минимальна и единовременна, а судимость еще не снята и работу найти почти невозможно. Единственной альтернативой для бывших заключенных становится работа «в черную». Так матери с опытом заключения попадают в ловушку: без официального трудоустройства невозможно платить алименты детскому дому, и шансы забрать ребенка снижаются.

Во-вторых, зарплаты зачастую не хватает на достаточную жилплощадь, подходящую под требования опеки: освободившиеся женщины часто могут позволить себе разве что крохотную комнату в общежитии, не рассчитанную на ребенка. Счастливиц со своим жильем среди бывших заключенных очень мало. По словам Ольги, некоторые матери соглашаются на то, чтобы их ребенок жил в детдоме до 18 лет от безысходности, потому что финансово не могут содержать еще одного человека – а в детдоме ребенок как минимум «сыт и одет».

Ольге повезло дважды: от родителей ей досталась квартира, в которой можно было обустроить ребенку отдельную комнату, а стройкой, на которую она устроилась, руководил понимающий человек. Ольга думала, что ее уволят, узнав о судимости, но директор поддержал женщину – и каждый раз, когда она получала зарплату или аванс, Ольга ехала в Рудный навещать сына.

Мальчик совсем не помнил Ольгу. Когда она приехала к нему в первый раз, еще до своего официального трудоустройства, ему было шесть, и большую часть жизни к тому времени он провел в детском доме. Воспитательница позже объяснила Ольге, что детям вообще не рассказывают о родителях, чтобы их не расстраивать: мамой детдомовские ребята называют нянечку. Письма от настоящих матерей детям читают вслух, но представляют их как весточки от каких-то безликих «близких». Расчет воспитателей прост: если «близкие» когда-нибудь приедут, то сами же детям и представятся. Ольге пришлось заново знакомиться с сыном: рассказывать, кто она и как они жили раньше. Свое отсутствие она сначала объяснила долгой болезнью – и пообещала забрать мальчика домой при первой же возможности.

Ольга думала так: сын останется в детском доме до тех пор, пока она сама не встанет на ноги и не заработает достаточно денег, чтобы купить ребенку все необходимое. В детском доме с этим планом вроде согласились – а потом оказалось, что система так не работает, и нужно либо возвращать ребенка освободившейся матери, либо ограничивать ее в родительских правах. Ольге в детском доме об этом ничего не сказали.
Вскоре после первого посещения Ольгу перестали пускать к сыну – сначала воспитатели ссылались на карантин, потом просили приехать в другое время. Ольге удалось договориться с нянечкой, чтобы видеться с сыном хотя бы через забор во время прогулок. Представители детского дома написали заявление в суд с требованием ограничить Ольгу в родительских правах, указав в качестве аргумента, что у ребенка нет привязанности к матери. «Ну как же – нет? – говорит Ольга. – Мы же с ним разговаривали на прогулках, он всегда радовался и бежал ко мне, когда я приезжала…». Но главной проблемой оставался тот факт, что у женщины на тот момент еще не было официального трудоустройства, и суд встал на сторону детдома.

Через полгода, когда у Ольги уже была работа, в местном отделе образования ей посоветовали подать встречное заявление в суд. На втором суде заместитель директора детдома сначала заявил, что Ольга к сыну не приезжала, потом – что приезжала в состоянии алкогольного опьянения и не платила алименты. Ольге пришлось показывать фотографии своих посещений и предъявлять медицинскую справку об аллергической реакции на алкоголь. На сторону Ольги встали и органы опеки: работники подтвердили, что женщина создала условия для приезда сына, и суд постановил вернуть ребенка матери.

Когда Ольга приехала за сыном, мальчика вывели в каких-то лохмотьях, хотя женщина специально купила ему нарядную одежду. «Я уже рукой махнула, – говорит Ольга. – Даже разбираться не стала. Главное, что отдали ребенка!».

Годы в детдоме не прошли для ее сына даром. О развитии детей в учреждении не заботились, а за мелкие провинности было положено физическое или унизительное наказание. Мальчик приехал домой, не зная базовых вещей и пугаясь взрослых.

Сейчас сыну Ольги семнадцать. Он знает, что у матери есть опыт заключения: женщина сама рассказала ему свою историю. По ее словам, парень воспринял информацию спокойно и никогда ее ни в чем не упрекнул. Однако доверительных отношений у них так и не сложилось: Ольга говорит, что за время пребывания в детском доме «контакт был потерян», и сын отдалился. Женщина описывает их нынешние взаимоотношения словами «Как будто бы я ему не мать, а просто человек, с которым он живет».
«Когда меня спрашивали: “За что сидишь?”», я всегда говорила: “За любовь!”»
О том, что она может попасть в колонию, Маржан никогда не задумывалась. Девушка из благополучной семьи, трудолюбивая и с образованием, не употребляющая наркотики – казалось бы, совсем не тот контингент, который попадает за решетку. Но жизнь все решила иначе.

Девяностые ударили по маленьким поселкам: голод и холод, безработица и никаких перспектив. Местная молодежь ездила на заработки в ближайший город, но там хватало и своих безработных, и часто поездки заканчивались ничем. Маржан относительно повезло: даже в то время ей удавалось найти работу. Но везло не всем.

Молодые парни из поселка промышляли криминалом. В этих же кругах вращался и молодой человек Маржан. Жила пара бедно: состоятельным родителям девушки не нравился выбор дочери, рассчитывать приходилось только на себя, но денег катастрофически не хватало.

Однажды зимой парень Маржан и его друг собрались «на дело»: грабить чей-то дом. Маржан пыталась их отговорить, скандалила и не выпускала из дома, а после села на сани со словами «Только через мой труп куда-то пойдешь» – и парням пришлось взять ее с собой. По пути девушке стало плохо, и в дом она так и не зашла: парни оставили ее за забором. Ближе к рассвету Маржан совсем замерзла и решила вернуться домой. Следом вернулся и ее молодой человек – и сразу заявил, что сейчас «могут менты прийти, нам надо бежать». Девушка отказалась: «Я-то куда побегу, я же ни в чем не участвовала!». Парень уехал, так и не сумев уговорить Маржан.

Полиция оказалась в поселке быстро, и девушка решила их задержать, чтобы дать молодому человеку время скрыться. И Маржан оговорила себя: сказала, что это она устроила ограбление. Полиция, конечно, задержала девушку до выяснения обстоятельств – а вместе с ней и подельника, второго парня, который не успел покинуть деревню.

Сейчас Маржан говорит, что «была на 100% уверена, что меня не посадят: я ничего не совершала, а если я ничего не совершала, кто меня вообще может посадить?». Но подельнику такой расклад не нравился. «Когда мы сидели в ИВС, – рассказывает Маржан, – пришла его мать. Мы с ним в соседних камерах сидели, изоляция плохая, и я все слышала. Она ему говорит: "Он убежал (про парня моего), а ты что, будешь один за всех отвечать? Вали все на эту суку, а мы тебя выкупим»". Я сижу и думаю: "Ничего себе нормальный расклад…"».

Так Маржан осудили на 8 лет лишения свободы. Адвокат девушки подал апелляцию, и срок сократили – но только на полгода. Маржан рассказывает: «У меня дело было смешное. Ни заявлений от потерпевших не было, ни очной ставки. Осудили меня только на основании показаний того подельника.
Когда я приехала на зону, в спецчасти были в шоке: "Ты почему вообще сидишь?!". Я говорю: "А что мне делать?"
На свободе у Маржан остался двухлетний сын от первого брака: в начале девяностых девушку украл человек на десять лет старше нее. Замуж Маржан не хотела: с потенциальным женихом ее ничего не связывало, но его родственников этот факт заботил мало. Тогда девушку продержали в чужом доме три дня, не сказав родителям, и после длительных уговоров-манипуляций Маржан сдалась. Молодые прожили вместе меньше года: сразу после родов Маржан собрала вещи, вернулась к родителям и подала на развод.

Родственники самой Маржан уговорили ее отдать сына родителям (по древней казахской традиции первенец старшего сына отдавался бабушке и дедушке, которые воспитывали его как своего ребенка). В семье Маржан была старшей из пяти дочерей, «наследника» у родителей не было, и девушке снова пришлось согласиться.

Родители Маржан не бросили, часто приезжали видеться в колонию и привозили сына – правда, мальчик считал мамой не Маржан, а свою бабушку.
Есть контакт
Согласно правилам внутреннего распорядка учреждений УИС, осужденным полагаются два типа свидания: краткосрочное длительностью 2 часа и долгосрочное (с проживанием родственников на территории колонии) длительностью 2 суток. Для несовершеннолетних осужденных предусмотрено длительное свидание до 5 дней с проживанием за территорией колонии.

Количество положенных свиданий зависит от тяжести преступления и вида наказания, но посещения всегда проходят через равные промежутки времени (чтобы рассчитать эти промежутки, число разрешенных свиданий в год делится на 12 месяцев). Получить посещение можно не раньше, чем истечет положенный срок с момента последнего свидания.

Заявку на свидание в администрацию колонии могут подать как сами заключенные, так и посетители. Администрация вправе в посещении отказать (с письменным разъяснением причин отказа).

Другой вариант поддержки связи с внешним миром – 15-минутные телефонные звонки. Их тоже нужно заказывать у администрации колонии, оплачивают их сами заключенные по установленным тарифам междугородной связи.
Маржан говорит, что жила в заключении «как во сне», даже не осознавая, где находится. В самой колонии она выучилась на швейное дело, а чтобы чем-то занять себя, организовала театральный кружок.

«Я могла бы выйти по УДО, – говорит Маржан, – но меня такая злость брала – на мне ведь не было вины. Когда меня спрашивали: “За что сидишь?”, я всегда говорила: “За любовь!”».

Но вестей от парня не было, и это особенно удручало. «Я же сижу из-за него, а от него ни слуху, ни духу! Он же был из этой бандитской среды, мог легко дать о себе знать, приехать или весточку в колонию отправить, а тут – тишина».

Через семь лет заключения Маржан вдруг опомнилась:
У меня же жизнь проходит, чего ж я тут сижу?! Надо выходить.
Уже спустя три месяца она освободилась условно-досрочно и, взяв приблудившегося колонийского котенка и не предупредив родителей, приехала в отчий дом.

«Я открываю дверь – и выходит отец. И он как давай плакать... Вообще ужас. Когда меня посадили, у них весь скот украли в один день, 250 голов свиней сдохло, собака моя из дома ушла. Дома разруха, хозяйство в упадке. И все из-за меня: их это до такой степени убило морально, настолько они упали духом... »

После возвращения Маржан ее отец открыл строительный кооператив и дела семьи медленно пошли в гору. Сама девушка стала много времени проводить с сыном: водить его в школу и парки, заниматься уроками. Мальчик по-прежнему называл мамой свою бабушку, но жил на полном обеспечении девушки.

Маржан не оставляла попыток найти своего возлюбленного, но все ниточки привели в никуда: родственники парня сказали, что он сбежал в Россию и там его убили. Маржан каждый год устраивала поминки и отказывалась снова выходить замуж, как бы ни настаивали родители.

А потом, спустя три года после освобождения девушки, в их доме зазвонил телефон. Маржан взяла трубку и сразу же узнала его голос. Парень был жив и звонил из ИВС в Талгаре – его задержали в России и привезли на суд в Казахстан, чтобы закрыть то самое дело, по которому Маржан уже отбыла наказание.

Первый вопрос парня был «Ты замужем?». Маржан сказала: «Пока нет. Но теперь, наверное, выйду».

На свидания к заключенным пускают только членов семьи, и Маржан знала, что им надо расписаться. Но выйти замуж или жениться на зоне – процесс непростой. «Чтобы расписаться, по закону надо ждать целый месяц, – рассказывает Маржан. А у нас этого месяца не было, потому что его должны были после суда сразу увезти обратно в Россию. Что делать? Мне говорят: быстро расписывают только беременных. Ну, я купила справку у гинеколога, приехала в ЗАГС, оплатила выездную регистрацию. Приезжаем седьмого июля в ИВС, – это я так специально подгадала, чтобы 07.07 было – адвокат мне говорит, мол, все нормально, сейчас вас распишут. А нас не пускают. Я к начальнику РОВД: "В чем дело?" А он говорит: "А вы знаете, что в ИВС вообще не расписывают? По закону расписаться можно только в тюрьме или колонии"».

Начальник РОВД посоветовал Маржан попробовать расписаться в суде. «Я к председателю суда. Он говорит: "Девушка, вы в своем уме? Мы тут только судим. Развести можем по суду, расписать – нет"».

В итоге кто-то посоветовал Маржан пойти обходным путем и поговорить с девушкой председателя, и на следующий день пару все-таки расписали – без колец, букетов и свадебного марша.
После того, как мужа отправили обратно в Россию, Маржан переехала туда же, чтобы быть ближе к колонии, и ждала мужа одиннадцать лет, не пропуская ни одного свидания. Через пять лет после их свадьбы мужчину экстрадировали из России в Актау, откуда он неожиданно вышел три года назад по УДО. Маржан даже не успела забрать его из колонии: свободными людьми они впервые встретились уже в Алматы на вокзале.

Сейчас Маржан с мужем хотят переехать в Россию – до пандемии они планировали взять ипотеку в Казани, но границы закрылись и по финансовым причинам переезд пришлось отложить.

Сын Маржан живет в Актау и помогает матери деньгами. О том, что Маржан его настоящая мать, он узнал в 16 лет, когда умер дед: бабушка-«мама» охладела к ребенку, и парень не понимал, почему. Маржан пришлось рассказать ему всю историю. Мальчик тогда сказал, что он обо всем догадывался: ведь почти все его взросление Маржан была рядом. Отношения у них хорошие: сейчас они поддерживают контакт.
«Это я там поняла, что нет, нет этой половинки, она не существует...»
Дарью впервые осудили за наркотики в девятнадцать. Отношения с семьей к тому моменту уже не ладились: мать злоупотребляла алкоголем, о девушке заботились отчим и бабушка. Мама, по словам женщины, восприняла срок дочери как нечто само собой разумеющееся: «Ну посадили тебя, ты же сама здесь виновата. Мои какие здесь проблемы?». Связь с дочерью она не поддерживала.

За первым сроком Дарьи последовал второй, потом третий. К моменту второго выхода из колонии бабушка была в престарелом доме, а отчим уже умер. Сейчас Дарья считает, что, если бы отчим был жив, ее отношения с близкими сложились бы по-другому. Отношения с матерью потеплели, только когда Дарью осудили в третий раз: женщина стала чаще звонить, приходить на свидания в колонию, передавать посылки. Но примирение длилось недолго: на свободе девушку по-прежнему никто не ждал. Когда она вернулась домой после третьего срока, младший брат попросил ее уйти. Больше в тот дом она так и не вернулась.

По оценкам самой Дарьи, на десять женщин-заключенных есть разве что одна счастливица, которую не бросили близкие. «У меня были сокамерницы, которым и одноклассницы писали, звонили, поддерживали. Бывают же друзья искренние, настоящие. Есть мужья, которые приезжают с детьми на зону, часто на свиданки просятся, делают что-то для отряда, чтобы получить свидание – есть такие, но их очень мало. [Одна моя знакомая] уходила на свидания чуть ли не дважды в месяц: полмесяца пройдет – она на свиданку, полмесяца пройдет – она на свиданку… Дети каждый день звонят, переговоры заказывают, письма пишут, картинки рисуют – ей каждый день письма из Алматы приходили, так они ждали маму домой. Я считаю, со стороны мужа это действительно мужской поступок – дождаться. Когда человек выйдет, тогда уже наверное надо решать какие-то вопросы, [в колонии] и так очень тяжело».
Большинству заключенных везет гораздо меньше: родные на воле просто вычеркивают их из своих жизней. «У меня однохлебка (подруга – прим.ред.) была, – рассказывает Дарья, – приехала в лагерь с грудным ребенком. На воле у нее еще трое деток было. Муж спустя полгода отвез детей к ее маме и официально попросил развод. Не дождался ее, получается. Женился на другой. Мы все переживали, что у нее пропадет молоко, она очень страдала. Таких ситуаций много, и каждая переносит это болезненно».

Парень самой Дарьи, с которым она жила и которого осудили незадолго до нее самой, не захотел с ней переписываться: сказал, что между ними нет ничего общего. «Обидно было, вроде мой же человек, половинка моя… Это я там поняла, что нет, нет этой половинки, она не существует, в тяжелой жизненной ситуации от тебя даже мама может отвернуться, те же родные братья и сестры, не говоря уже о муже, понимаете…»

Несмотря на фрустрирующий опыт, в любовь Дарья по-прежнему верит. Хотя признает: доверять людям ей сложно. Своему нынешнему супругу она открылась не сразу. Но муж принял ее такой, какая она есть, и сказал, что прошлое остается в прошлом.

Сейчас у Дарьи все хорошо: «Я рада, я живу и хочу жить. А то, что было до этого, хочется просто забыть, вычеркнуть и не вспоминать». Вместе с супругом женщина занимается бизнесом и воспитывает двух детей. Рассказывать им о своем прошлом Дарья не хочет, но добавляет: «Если спросят, то расскажу. Когда вырастут».

Мать Дарьи теперь живет с ее семьей. Теплых отношений между ними так и не сложилось. «Она больше любит моего младшего брата, постоянно о нем говорит, переживает, если не дозвонится, – говорит Дарья. – Иной раз так обидно бывает – мам, ну мне же ты так не звонила каждые день-два. Не переживала». С братом Дарья с того инцидента так и не общается: по ее словам, он не верит в то, что наркопотребители исправляются, и не воспринимает ее «ни как сестру, ни как соседку».
Слушайте подкаст #заключеннаявказахстане:
Доступен на всех аудиоплатформах
Другие материалы проекта:
Made on
Tilda